Ф. Ницше.
Так говорил Заратустра



      1



    Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою
родину  и  озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался
он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти  лет  не
утомлялся  этим.  Но  наконец изменилось сердце его -- и в одно
утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и  так  говорил  к
нему:
    "Великое  светило!  К чему свелось бы твое счастье, если б
не было у тебя тех, кому ты светишь!
    В течение десяти лет  подымалось  ты  к  моей  пещере:  ты
пресытилось  бы  своим  светом  и  этой дорогою, если б не было
меня, моего орла и моей змеи.
    Но мы  каждое  утро  поджидали  тебя,  принимали  от  тебя
преизбыток твой и благословляли тебя.
    Взгляни!  Я  пресытился  своей  мудростью,  как  пчела,
собравшая слишком много меду; мне  нужны  руки,  простертые  ко
мне.
    Я  хотел  бы  одарять  и  наделять до тех пор, пока мудрые
среди людей не стали бы опять радоваться  безумству  своему,  а
бедные -- богатству своему.
    Для  этого я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый
вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира,
ты, богатейшее светило!
    Я должен, подобно тебе,  закатиться,  как  называют
это люди, к которым хочу я спуститься.
    Так  благослови  же  меня,  ты, спокойное око, без зависти
взирающее даже на чрезмерно большое счастье!
    Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага
текла из нее и несла всюду отблеск твоей отрады!
    Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустою,  и  Заратустра
хочет опять стать человеком".
    -- Так начался закат Заратустры.


      2



    Заратустра  спустился один с горы, и никто не повстречался
ему. Но когда вошел он в лес,  перед  ним  неожиданно  предстал
старец,  покинувший  свою  священную  хижину,  чтобы  поискать
кореньев в лесу. И так говорил старец Заратустре:
    "Мне не чужд  этот  странник:  несколько  лет  тому  назад
проходил он здесь. Заратустрой назывался он; но он изменился.
    Тогда  нес  ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты
нести  свой  огонь  в  долины?  Неужели  не  боишься  ты  кары
поджигателю?
    Да,  я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет
отвращения. Не потому ли и идет он, точно танцует?
    Заратустра  преобразился,  ребенком  стал  Заратустра,
Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих?
    Как  на  море,  жил  ты в одиночестве, и море носило тебя.
Увы! ты хочешь выйти на сушу? Ты хочешь снова сам таскать  свое
тело?"
    Заратустра отвечал: "Я люблю людей".
    "Разве  не  потому,  -- сказал святой, -- ушел и я в лес и
пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей?
    Теперь люблю я Бога: людей не люблю я.  Человек  для  меня
слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня".
    Заратустра  отвечал:  "Что говорил я о любви! Я несу людям
дар".
    "Не давай им ничего, -- сказал святой. --  Лучше  сними  с
них  что-нибудь и неси вместе с ними -- это будет для них всего
лучше, если только это лучше и для тебя!
    И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и еще
заставь их просить ее у тебя!"
    "Нет, -- отвечал Заратустра, -- я не  даю  милостыни.  Для
этого я недостаточно беден".
    Святой стал смеяться над Заратустрой и так говорил: "Тогда
постарайся, чтобы они приняли твои сокровища! Они недоверчивы к
отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить.
    Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И если
они ночью,  в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго
до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор?
    Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Иди лучше к зверям!
Почему не хочешь ты быть, как я, --  медведем  среди  медведей,
птицею среди птиц?"
    "А что делает святой в лесу?" -- спросил Заратустра.
    Святой отвечал: "Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю
песни,  я  смеюсь,  плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я
Бога.
    Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога,  моего
Бога. Но скажи, что несешь ты нам в дар?"
    Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал:
"Что мог  бы  я  дать  вам!  Позвольте  мне  скорее уйти, чтобы
чего-нибудь я не взял у вас!" -- Так  разошлись  они  в  разные
стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как смеются дети.
    Но  когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце
своем: "Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не
слыхал о том, что Бог мертв".


      3



    Придя в ближайший город,  лежавший  за  лесом,  Заратустра
нашел  там  множество народа, собравшегося на базарной площади:
ибо ему обещано было зрелище -- плясун на канате. И  Заратустра
говорил так к народу:
    Я  учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что
должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?
    Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя;  а
вы  хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к
состоянию зверя, чем превзойти человека?
    Что такое обезьяна в  отношении  человека?  Посмешище  или
мучительный  позор.  И  тем  же  самым  должен быть человек для
сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.
    Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще
осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще
человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.
    Даже мудрейший среди  вас  есть  только  разлад  и  помесь
растения  и  призрака.  Но разве я велю вам стать призраком или
растением?
    Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!
    Сверхчеловек -- смысл земли. Пусть же ваша  воля  говорит:
да будет сверхчеловек смыслом земли!
    Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле
и не верьте  тем,  кто  говорит  вам  о надземных надеждах! Они
отравители, все равно, знают ли они это или нет.
    Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие,
от которых устала земля: пусть же исчезнут они!
    Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер,  и
вместе  с  ним  умерли  и  эти хулители. Теперь хулить землю --
самое  ужасное  преступление,  так  же  как  чтить  сущность
непостижимого выше, чем смысл земли!
    Некогда  смотрела  душа  на  тело с презрением: и тогда не
было ничего выше, чем это презрение, -- она хотела видеть  тело
тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела
и от земли.
    О,  эта  душа  сама  была  еще  тощей,  отвратительной  и
голодной; и жестокость была вожделением этой души!
    Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше
тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и  грязь  и
жалкое довольство собою?
    Поистине,  человек  -- это грязный поток. Надо быть морем,
чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.
    Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он -- это  море,  где
может потонуть ваше великое презрение.
    В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Это -- час
великого  презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас
отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель.
    Час, когда  вы  говорите:  "В  чем  мое  счастье!  Оно  --
бедность  и грязь и жалкое довольство собою. Мое счастье должно
бы было оправдывать само существование!"
    Час, когда вы говорите: "В чем мой разум! Добивается ли он
знания, как лев своей пищи? Он -- бедность  и  грязь  и  жалкое
довольство собою!"
    Час, когда вы говорите: "В чем моя добродетель! Она еще не
заставила  меня  безумствовать. Как устал я от добра моего и от
зла моего! Все это бедность и грязь и жалкое довольство собою!"
    Час, когда вы говорите: "В чем моя  справедливость!  Я  не
вижу,  чтобы  был  я  пламенем  и  углем. А справедливый -- это
пламень и уголь!"
    Час, когда вы говорите: "В чем моя жалость! Разве  жалость
--  не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей?
Но моя жалость не есть распятие".
    Говорили ли вы уже так? Восклицали ли вы уже так? Ах, если
бы я уже слышал вас так восклицающими!
    Не  ваш  грех  --  ваше  самодовольство  вопиет  к  небу;
ничтожество ваших грехов вопиет к небу!
    Но  где  же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то
безумие, что надо бы привить вам?
    Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он -- эта молния,  он
-- это безумие! --
    Пока  Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: "Мы
слышали уже довольно о  канатном  плясуне;  пусть  нам  покажут
его!"  И  весь народ начал смеяться над Заратустрой. А канатный
плясун, подумав, что эти слова относятся к  нему,  принялся  за
свое дело.


      4



    Заратустра  же  глядел  на народ и удивлялся. Потом он так
говорил:
    Человек  --  это  канат,  натянутый  между  животным  и
сверхчеловеком, -- канат над пропастью.
    Опасно  прохождение,  опасно  быть  в  пути,  опасен взор,
обращенный назад, опасны страх и остановка.
    В человеке важно то, что он мост, а не  цель:  в  человеке
можно любить только то, что он переход и гибель.
    Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть,
ибо идут они по мосту.
    Я  люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели
и стрелы тоски по другому берегу.
    Я люблю тех, кто не  ищет  за  звездами  основания,  чтобы
погибнуть  и  сделаться  жертвою  --  а  приносит себя в жертву
земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека.
    Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать
для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он
своей гибели.
    Я люблю того, кто трудится и изобретает,  чтобы  построить
жилище  для  сверхчеловека  и  приготовить к приходу его землю,
животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.
    Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо  добродетель
есть воля к гибели и стрела тоски.
    Я  люблю  того,  кто не бережет для себя ни капли духа, но
хочет всецело быть духом своей добродетели:  ибо  так,  подобно
духу, проходит он по мосту.
    Я  люблю  того,  кто  из  своей  добродетели  делает  свое
тяготение  и  свою  напасть:  ибо  так  хочет  он  ради  своей
добродетели еще жить и не жить более.
    Я  люблю  того,  кто  не  хочет  иметь  слишком  много
добродетелей. Одна добродетель  есть  больше  добродетель,  чем
две,  ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится
напасть.
    Я  люблю  того,  чья  душа  расточается,  кто  не  хочет
благодарности  и  не  воздает  ее:  ибо он постоянно дарит и не
хочет беречь себя.
    Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает
ему на  счастье,  и  кто  тогда  спрашивает:  неужели  я
игрок-обманщик? -- ибо он хочет гибели.
    Я  люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел
и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет  своей
гибели.
    Я  люблю  того, кто оправдывает людей будущего и искупляет
людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.
    Я люблю того, кто карает своего Бога,  так  как  он  любит
своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.
    Я  люблю  того,  чья душа глубока даже в ранах и кто может
погибнуть при малейшем испытании: так охотно идет он по мосту.
    Я люблю того, чья душа переполнена, так  что  он  забывает
самого  себя,  и  все вещи содержатся в нем: так становятся все
вещи его гибелью.
    Я люблю того, кто свободен духом и свободен  сердцем:  так
голова  его  есть только утроба сердца его, а сердце его влечет
его к гибели.
    Я люблю всех тех, кто являются тяжелыми каплями, падающими
одна за другой из темной тучи, нависшей над  человеком:  молния
приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.
    Смотрите,  я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи;
но эта молния называется сверхчеловек.


      5



    Произнесши эти слова, Заратустра снова посмотрел на  народ
и  умолк.  "Вот  стоят  они,  говорил он в сердце своем, -- вот
смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей.
    Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они
слушать глазами?  Неужели  надо  греметь,  как  литавры  и  как
проповедники покаяния? Или верят они только заикающемуся?
    У  них  есть  нечто, чем гордятся они. Но как называют они
то, что делает их гордыми?  Они  называют  это  культурою,  она
отличает их от козопасов.
    Поэтому  не  любят  они  слышать о себе слово "презрение".
Буду же говорить я к их гордости.
    Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и
есть последний человек".
    И так говорил Заратустра к народу:
    Настало время, чтобы  человек  поставил  себе  цель  свою.
Настало  время,  чтобы  человек  посадил  росток высшей надежды
своей.
    Его почва еще достаточно богата для этого.  Но  эта  почва
будет  когда-нибудь  бедной  и  бесплодной,  и  ни одно высокое
дерево не будет больше расти на ней.
    Горе! Приближается время, когда человек  не  пустит  более
стрелы  тоски  своей  выше человека и тетива лука его разучится
дрожать!
    Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы  быть  в
состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще
хаос.
    Горе!  Приближается  время,  когда человек не родит больше
звезды. Горе! Приближается время самого  презренного  человека,
который уже не может презирать самого себя.
    Смотрите! Я показываю вам последнего человека.
    "Что  такое  любовь?  Что такое творение? Устремление? Что
такое звезда?" -- так вопрошает последний человек и моргает.
    Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек,
делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха;
последний человек живет дольше всех.
    "Счастье найдено  нами",  --  говорят  последние  люди,  и
моргают.
    Они  покинули  страны,  где  было  холодно  жить:  ибо  им
необходимо тепло. Также любят они соседа и жмутся к  нему:  ибо
им необходимо тепло.
    Захворать  или  быть  недоверчивым считается у них грехом:
ибо ходят они осмотрительно. Одни  безумцы  еще  спотыкаются  о
камни или о людей!
    От  времени  до времени немного яду: это вызывает приятные
сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть.
    Они  еще  трудятся,  ибо  труд  --  развлечение.  Но  они
заботятся, чтобы развлечение не утомляло их.
    Не  будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком
хлопотно. И кто захотел бы еще управлять? И  кто  повиноваться?
То и другое слишком хлопотно.
    Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все
равны:  кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший
дом.
    "Прежде весь мир был сумасшедший", -- говорят самые  умные
из них, и моргают.
    Все умны и знают все, что было; так что можно смеяться без
конца.  Они  еще  ссорятся,  но  скоро  мирятся  --  иначе  это
расстраивало бы желудок.
    У  них  есть  свое  удовольствьице  для  дня  и  свое
удовольствьице для ночи; но здоровье -- выше всего.
    "Счастье  найдено  нами",  --  говорят  последние  люди, и
моргают.
    Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая  также
"Предисловием",  ибо  на этом месте его прервали крик и радость
толпы. "Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, -- так
восклицали они, -- сделай нас похожими на этих последних людей!
И мы подарим тебе сверхчеловека!" И все  радовались  и  щелкали
языком. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своем:
    "Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей.
    Очевидно,  я  слишком  долго  жил  на  горе, слишком часто
слушал ручьи и деревья: теперь я говорю им, как козопасам.
    Непреклонна  душа  моя  и  светла,  как  горы  в  час
дополуденный.  Но  они  думают, что холоден я и что говорю я со
смехом ужасные шутки.
    И вот они смотрят на меня и смеются, и,  смеясь,  они  еще
ненавидят меня. Лед в смехе их".


      6



    Но  тут  случилось  нечто,  что сделало уста всех немыми и
взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун  начал  свое
дело:  он  вышел  из  маленькой  двери  и  пошел  по  канату,
протянутому  между  двумя  башнями  и  висевшему  над  базарной
площадью  и  народом.  Когда  он находился посреди своего пути,
маленькая дверь вторично отворилась, и детина,  пестро  одетый,
как  скоморох,  выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след
первому. "Вперед,  хромоногий,  --  кричал  он  своим  страшным
голосом,  -- вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная
рожа! Смотри, чтобы я  не  пощекотал  тебя  своею  пяткою!  Что
делаешь  ты  здесь  между башнями? Ты вышел из башни; туда бы и
следовало запереть тебя,  ты  загораживаешь  дорогу  тому,  кто
лучше  тебя!" -- И с каждым словом он все приближался к нему --
и, когда был уже на расстоянии  одного  только  шага  от  него,
случилось  нечто  ужасное,  что сделало уста всех немыми и взор
неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того,
кто загородил ему дорогу. Но этот,  увидев,  что  его  соперник
побеждает  его,  потерял  голову и канат; он бросил свой шест и
сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь  из
рук  и  ног.  Базарная  площадь и народ походили на море, когда
проносится буря:  все  в  смятении  бежало  в  разные  стороны,
большею частью там, где должно было упасть тело.
    Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало
тело,  изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Немного спустя
к  раненому  вернулось  сознание,  и  он  увидел  Заратустру,
стоявшего возле него на коленях. "Что ты тут делаешь? -- сказал
он  наконец.  --  Я  давно  знал,  что черт подставит мне ногу.
Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь  ли  ты  помешать
ему?"
    "Клянусь  честью,  друг,  --  отвечал  Заратустра,  --  не
существует  ничего,  о  чем  ты  говоришь:  нет  ни  черта,  ни
преисподней.  Твоя  душа  умрет  еще  скорее, чем твое тело: не
бойся же ничего!"
    Человек посмотрел на него с недоверием. "Если ты  говоришь
правду,  -- сказал он, -- то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Я
немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили
плясать".
    "Не совсем так, -- сказал Заратустра, -- ты  из  опасности
сделал  себе  ремесло,  а  за  это  нельзя презирать. Теперь ты
гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими
руками".
    На эти слова Заратустры умирающий ничего  не  ответил;  он
только  пошевелил  рукою,  как  бы  ища,  в благодарность, руки
Заратустры. --


      7



    Тем временем наступил вечер, и базарная  площадь  скрылась
во  мраке; тогда рассеялся и народ, ибо устают даже любопытство
и страх. Но Заратустра продолжал сидеть на земле возле мертвого
и был погружен в свои мысли: так забыл он  о  времени.  Наконец
наступила  ночь,  и  холодный  ветер  подул на одинокого. Тогда
поднялся Заратустра и сказал в сердце своем:
    "Поистине, прекрасный улов был сегодня у Заратустры. Он не
поймал человека, зато труп поймал он.
    Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено
смысла: скоморох может стать уделом его.
    Я хочу учить  людей  смыслу  их  бытия:  этот  смысл  есть
сверхчеловек, молния из темной тучи, называемой человеком.
    Но  я  еще далек от них, и моя мысль не говорит их мыслям.
Для людей я еще середина между безумцем и трупом.
    Темна  ночь,  темны  пути  Заратустры.  Идем,  холодный,
недвижный товарищ! Я несу тебя туда, где я похороню тебя своими
руками".


      8



    Сказав  это  в  сердце своем, Заратустра взял труп себе на
спину и пустился в путь. Но не успел он пройти и ста шагов, как
человек подкрался к нему  и  стал  шептать  ему  на  ухо  --  и
гляди-ка,  тот,  кто  говорил,  был скоморох с башни. "Уходи из
этого города, о Заратустра, -- говорил он,  --  слишком  многие
ненавидят  тебя здесь. Ненавидят тебя добрые и праведные, и они
зовут  тебя  своим  врагом  и  ненавистником;  ненавидят  тебя
правоверные,  и они зовут тебя опасным для толпы. Счастье твое,
что смеялись над тобою: и поистине, ты говорил,  как  скоморох.
Счастье  твое, что ты пристал к мертвой собаке; унизившись так,
ты спас себя на сегодня. Но уходи прочь из этого города --  или
завтра я перепрыгну через тебя, живой через мертвого". И сказав
это,  человек исчез; а Заратустра продолжал свой путь по темным
улицам.
    У ворот города повстречались ему могильщики;  они  факелом
посветили  ему в лицо, узнали Заратустру и много издевались над
ним:  "Заратустра  уносит  с  собой  мертвую  собаку:  браво,
Заратустра  обратился в могильщика! Ибо наши руки слишком чисты
для этой поживы. Не хочет ли Заратустра  украсть  у  черта  его
кусок?  Ну,  так  и  быть! Желаем хорошо поужинать! Если только
черт не более ловкий вор, чем  Заратустра!  --  Он  украдет  их
обоих,  он  сожрет их обоих!" И они смеялись и шушукались между
собой.
    Заратустра не сказал на это ни слова и шел своей  дорогой.
Он  шел  два  часа  по  лесам  и  болотам  и очень часто слышал
голодный  вой  волков;  наконец  и  на  него  напал  голод.  Он
остановился перед уединенным домом, в котором горел свет.
    "Голод  нападает  на  меня,  как  разбойник,  --  сказал
Заратустра. -- В лесах и болотах нападает на меня голод мой и в
глубокую ночь.
    Удивительные капризы у моего голода. Часто наступает он  у
меня  только  после обеда, и сегодня целый день я не чувствовал
его; где же замешкался он?"
    И с этими слонами  Заратустра  постучался  в  дверь  дома.
Появился  старик;  он  нес фонарь и спросил: "Кто идет ко мне и
нарушает мой скверный сон?"
    "Живой и мертвый, --  отвечал  Заратустра.  --  Дайте  мне
поесть  и  попить;  днем  я  забыл  об  этом.  Тот,  кто кормит
голодного,  насыщает  свою  собственную  душу:  так  говорит
мудрость".
    Старик  ушел,  но  тотчас  вернулся и предложил Заратустре
хлеб и вино. "Здесь плохой край для голодающих, сказал  он,  --
поэтому  я  и  живу  здесь.  Зверь  и  человек приходят ко мне,
отшельнику. Но позови же своего товарища поесть  и  попить,  он
устал  еще  больше,  чем  ты".  Заратустра  отвечал: "Мертв мой
товарищ, было бы трудно уговорить его  поесть".  "Это  меня  не
касается,  --  ворча  произнес  старик,  --  кто стучится в мою
дверь, должен принимать то, что я ему предлагаю. Ешьте и будьте
здоровы!" --
    После этого Заратустра шел еще два часа, доверяясь  дороге
и  свету звезд: ибо он был привычный ночной ходок и любил всему
спящему смотреть в лицо. Но  когда  стало  светать,  Заратустра
очутился  в  глубоком  лесу, и дальше уже не было видно дороги.
Тогда он положил мертвого в дупло дерева на высоте своей головы
-- ибо он хотел защитить его от волков -- и сам лег  на  землю,
на  мох.  И  тотчас  уснул он, усталый телом, но с непреклонной
душою.


      9



    Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и час
дополуденный прошли по лицу его. Но наконец он открыл глаза:  с
удивлением  посмотрел  Заратустра на лес и тишину, с удивлением
заглянул он внутрь самого себя. Потом он быстро  поднялся,  как
мореплаватель,  завидевший внезапно землю, и возликовал: ибо он
увидел новую истину. И так говорил он тогда в сердце своем:
    "Свет низошел на меня: мне нужны спутники, и притом живые,
-- не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда
я хочу.
    Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною,  потому
что хотят следовать сами за собой -- и туда, куда я хочу.
    Свет  низошел  на  меня:  не  к  народу  должен  говорить
Заратустра, а к спутникам! Заратустра не должен быть пастухом и
собакою стада!
    Сманить многих из стада -- для этого пришел я.  Негодовать
будет  на  меня  народ  и  стадо:  разбойником хочет называться
Заратустра у пастухов.
    У пастухов, говорю я,  но  они  называют  себя  добрыми  и
праведными.  У  пастухов,  говорю  я,  но  они  называют  себя
правоверными.
    Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они  больше
всего?  Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя,
преступника -- но это и есть созидающий.
    Посмотри на правоверных! Кого ненавидят они больше  всего?
Того,  кто  разбивает  их  скрижали  ценностей,  разрушителя,
преступника -- но это и есть созидающий.
    Спутников ищет созидающий, а не трупов, а также не стад  и
не  верующих.  Созидающих так же, как он, ищет созидающий, тех,
кто пишут новые ценности на новых скрижалях.
    Спутников ищет созидающий и  тех,  кто  собирал  бы  жатву
вместе  с  ним:  ибо  все  созрело  у  него  для  жатвы. Но ему
недостает сотни серпов; поэтому он вырывает колосья и негодует.
    Спутников ищет созидающий и тех,  кто  умеет  точить  свои
серпы.  Разрушителями  будут  называться  они  и ненавистниками
добрых и злых. Но они соберут жатву и будут праздновать.
    Созидающих вместе с ним ищет Заратустра, собирающих  жатву
и  празднующих  вместе  с  ним  ищет Заратустра: что стал бы он
созидать со стадами, пастухами и трупами!
    И ты, мой  первый  спутник,  оставайся  с  благом!  Хорошо
схоронил  я  тебя  в  дупле  дерева,  хорошо  спрятал я тебя от
волков.
    Но я расстаюсь с тобою, ибо время прошло. От зари до  зари
осенила меня новая истина.
    Ни  пастухом,  ни  могильщиком  не  должен я быть. Никогда
больше не буду я говорить к народу: последний раз говорил  я  к
мертвому.
    К  созидающим,  к  пожинающим,  к  торжествующим  хочу  я
присоединиться:  радугу  хочу  я  показать  им  и  все  ступени
сверхчеловека.
    Одиноким  буду  я петь свою песню и тем, кто одиночествует
вдвоем; и у кого есть еще уши, чтобы слышать неслыханное,  тому
хочу я обременить его сердце счастьем своим.
    Я  стремлюсь  к  своей  цели,  я  иду своей дорогой; через
медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя  поступь
их гибелью!"


      10



    Так  говорил Заратустра в сердце своем, а солнце стало уже
на полдень;  тогда  он  вопросительно  взглянул  на  небо:  ибо
услышал над собою резкий крик птицы. И он увидел орла: описывая
широкие  круги,  несся  тот  в воздух, а с ним -- змея, но не в
виде добычи, а как подруга: ибо она обвила своими кольцами  шею
его.
    "Это  мои  звери!"  --  сказал Заратустра и возрадовался в
сердце своем.
    "Самое гордое животное, какое есть под солнцем, и животное
самое  умное,  какое  есть  под  солнцем,  --  они  отправились
разведать.
    Они хотят знать, жив ли еще Заратустра. И поистине, жив ли
я еще?
    Опаснее  оказалось  быть  среди  людей,  чем среди зверей,
опасными путями ходит  Заратустра.  Пусть  же  ведут  меня  мои
звери!"
    Сказав  это,  Заратустра  вспомнил  слова  святого в лесу,
вздохнул и говорил так в сердце своем:
    "Если б я мог стать мудрее! Если  б  я  мог  стать  мудрым
вполне, как змея моя!
    Но  невозможного  хочу  я; попрошу же я свою гордость идти
всегда вместе с моим умом!
    И если когда-нибудь мой ум покинет меня --  ах,  он  любит
улетать!  --  пусть  тогда  моя  гордость  улетит вместе с моим
безумием!" --
    -- Так начался закат Заратустры.

Последнее изменение: Среда, 24 Октябрь 2018, 17:05