Восприятие русских в современной Польше

При формировании образа той или иной страны, едва ли не решающее значение имеет фактор ее дружественности или враждебности. О последнем можно судить по конкретным действиям представителей этой нации, в том числе по их собственным высказываниям о чувствах, которые они испытывают по отношению к своим визави. В нашем исследовании – это высказывания поляков о России, россиянах, о российско–польских отношениях, о том, что воспринимается ими положительно, что отрицательно, и в чем причина такого восприятия.
В целом, складывается впечатление, что те, кто интересуется проблемами взаимного российско–польского восприятия, имеют ясное представление о том, как обе страны выглядят в глазах друг друга. И первое, что замечаешь – это отрицательная оценка российско–польских взаимоотношений. Некоторые исследователи объясняют ситуацию неоднозначными фактами истории, другие – чисто психологическими причинами, спроецированными на национальный уровень.
Так, польский поэт, лауреат Нобелевской премии Чеслав Милош в своей книге «Родная Европа», изданной в 1958 году, писал: «...Поляки и русские друг друга не любят, точнее, испытывают друг к другу целый комплекс не самых добрых чувств – от презрения и отвращения до ненависти при наличии неопределенного взаимного влечения, всегда, правда, окрашенного недоверием. Барьер между ними возникает, пользуясь выражением Джозефа Конрада, из–за несоответствия характеров. Быть может, все народы, если их рассматривать как единое целое, а не как совокупность отдельных личностей, крайне несимпатичны, и соседи лишь открывают на их примере малоприятную правду о человеческих сообществах вообще. Весьма вероятно, что поляки знают о русских то, что русские знают о себе сами, но не хотят признаваться, и наоборот [Цит. по: 102].
Проведенный в 2001 г. в Польше опрос, посвященный тому, как поляки оценивают историю польско–российских отношений и что они думают о России и россиянах, показал, что более половины поляков считают, что Россия должна испытывать чувство вины по отношению к Польше за свои действия в прошлом, в первую очередь за сентябрьскую агрессию 1939 г., массовые расстрелы поляков в Катыни, а также за период сталинизма и зависимости Польши от СССР. Две трети поляков уверены, что послевоенное сотрудничество ПНР и СССР было выгодно только Советскому Союзу. В то же время 85% опрошенных считают, что их страна не должна испытывать чувство вины перед Россией. Однако больше половины поляков расценивают Россию как партнера, и только каждый десятый видит в России противника. С симпатией к россиянам относится каждый третий поляк, а каждый четвертый – с уважением. Опрос также показал, что поляки интересуются Россией, но мало о ней знают [67, 79].
История отношений. Юлиуш Мерошевский, в статье «"Польский комплекс" России и территория УЛБ», впервые опубликованной в 1974 г., которая стала классикой польской политической мысли и была перепечатана в разгар политического кризиса на Украине «Газетой выборчей» (номер от 4 декабря 2004 г.), заявляет: «Мы смотрим на Россию из–под груза прошлого» [82]. Конечно, он имел в виду события начала XX в., но, возможно, истоки польского национального характера, а, следовательно, и стереотипов восприятия других народов, следует искать в самых ранних источниках.
В эпоху средневековья хронисты стремились так описывать события, чтобы утвердить читателя во мнениях о достойном месте своей страны среди прочих, о древности ее династии, о славных предках. Этого невозможно было сделать, не излагая сведений и о других народах. Поэтому мы имеем возможность судить об этнических стереотипах, бытовавших в обществе в тот или иной исторический период. Несомненный интерес для изучения в связи с этим представляет так называемая Великопольская хроника, записанная, вероятно, на рубеже XIII–XIV вв. Эта обширная компиляция, создававшаяся постепенно, выбрала в себя сведения самого различного характера.
Анализируя ее содержание, Н. Кёррер приходит к следующим выводам: 1)средневековым полякам было присуще представления о центральном положении своей страны в славянском мире; 2) попытки силой подчинить Чехию и Русь оправдывались фольклорной традицией, поскольку прародитель поляков считался старшим из братьев–славян; 3) характерно отношение к Руси как к стране подчиненной, где польские князья и короли «ставят начальников» над русскими князьями; 4) мнение польского хрониста о русских воинах не очень высокое, хотя признается важность помощи русских ратей, направляемых заграничными родичами польских князей для борьбы за единство Польши; 5) на формирование представлений о соседях повлиял присущий полякам того времени этноцентризм. Одно из его проявлений – стойкое убеждение, что как воины поляки – лучше всех прочих. В весьма сложной и неблагоприятной внутри– и внешнеполитической обстановке этноцентризм способствовал формированию и укреплению именно отрицательных стереотипов в отношении к соседям [62].
Очевидно, ход истории во многом изменил восприятие поляками окружающего мира. Однако вернемся к современности. Славомир Поповский приходит к выводу, что польские представления о России формируются прежде всего под влиянием истории, особенно новейшей. Согласно социологическим опросам, проводившихся Центром исследования общественного мнения и Лабораторией социологических исследований в Сопоте, у каждого восьмого поляка Россия ассоциируется с коммунизмом, СССР и тоталитаризмом. Две трети опрошенных считают также, что в истории взаимоотношений было гораздо больше негативных моментов, нежели позитивных, а больше половины респондентов уверены, что России следует ощущать свою вину перед Польшей за историческое прошлое [101].
Поляки явно проводят различие между оценкой России как государства и своим мнением о русских. Их восприятие России складывается главным образом под влиянием злободневных политических событий, а также экономических факторов. Восприятие же русских, гораздо менее подверженное актуальной конъюнктуре, характеризуется постепенным, но вполне отчетливым ростом симпатии к ним. В начале 90–х о своей симпатии к русским заявляли лишь 17% опрашиваемых поляков, в 2003 г. – 25%. И хотя русских в рейтинге симпатий поляков по–прежнему опережают американцы, французы, итальянцы и даже немцы, тем не менее перемена тенденции весьма знаменательна. Полякам нравятся в русских их дружелюбное отношение к другим людям, их гостеприимство и сердечность, а не нравятся лень, склонность к пьянству, невоспитанность, чрезмерная покорность по отношению к властям и имперские устремления [101].
Политика России и состояние польско–российских отношений оцениваются эмоционально. Тесные контакты польских политиков с Россией считаются, особенно среди оппозиционных политиков, чуть ли не предательством национальных интересов. Это, в свою очередь, становится препятствием для тех, кто считает, что с Россией можно развивать экономические отношения.
Следствия различий на уровне ментальности, различий мировосприятия, заходят очень далеко. Поляки оценивают Россию, применяя собственные критерии, которые в русской политической традиции могут означать нечто совершенно иное. Отсюда берутся десятки недоразумений, а они в свою очередь порождают новые стереотипы – причем с обеих сторон. Поляки удивляются, что российская Дума лишь весьма отдаленно напоминает парламент, и не в состоянии принять придуманную в Кремле модель «управляемой демократии», тогда как у большинства русских, за исключением небольшой группки «зараженных Западом», это не вызывает ни малейшего сопротивления. Для поляков неприемлемым представляется чисто русское «долготерпение» – то есть терпение, с которым они готовы сносить всяческие унижения и террор властей. Для них это – экзистенциальное состояние, природа вещей, с которой следует смириться. И если уж в России дело все–таки доходило до бунта, до революции, то чаще всего это был дикий, необузданный бунт, на пограничье анархии и террора [87].
Люди из разных культур не обязательно должны друг друга понимать, лишь бы они дружелюбно друг друга воспринимали. Ведь так, например, большинство поляков воспринимает японцев: непонятно, но интересно и красиво. Так же все чаще поляки воспринимают русских (как культуру). Не напрасно ведь они решили во время социологического опроса, что самым выдающимся шедевром мировой литературы является «Мастер и Маргарита», М. Булгакова; не случайно всегда толпы на концертах русских православных хоров и на выставках русских икон.
Нынешнее состояние. Журналистка Малгожата Ноцунь уверена, что на польско–российские отношения нужно взглянуть с некоторого расстояния и, что самое важное, стараться исследовать российский стиль ведения политики, иначе будет трудно предпринять какой–то диалог. «Сегодняшняя Россия – это не СССР, в политике по отношению к России нужно забыть наконец об исторических обидах» [90].
Вот мнение Михала Ягелло – прозаика, публициста, исследователя литературы; с 1989 по 1997 г. вице–министра культуры и искусства Республики Польша, с июня 1998 г. директора Национальной библиотеки в Варшаве – главной государственной библиотеки Польши, – высказанное в интервью российской журналистке.
Во–первых, он убежден, что настоящая и аутентичная духовная жизнь Польши невозможна без постоянного контакта с великой русской культурой, и что сегодня следует показывать то, что ломает стереотипные представления о другом.
Во–вторых, ученый отмечает, что в Польше борются между собой два взгляда на Россию: есть представление, в котором выражен постоянный страх перед российским империализмом, и ощущение превосходства, которое присутствует у некоторой части поляков (и абсолютно ничем не оправдано, ни историей, ни современностью). Телевидение лишь усугубляет ситуацию: преподносится искаженный образ, говорится только о гангстерах, проститутках, о том, что растет нужда. Об этом пишет и журналист Тадеуш Соболевский: польские СМИ явно перебарщивают с образом России, как имперской, грозной, чужой и непредсказуемой страны. Поляки в основном узнают из них о войнах и карательных операциях, о террористических актах и бездомных детях. Картинки обычной российской жизни и произведения российской культуры до поляков почти не доходят. Российские же фильмы уже давно и прочно табуированы [115].
В–третьих, говоря о России и Польше, М. Ягелло замечает, что хотя внешне эти культуры достаточно похожи: обе нации славяне с похожей восприимчивостью, похожим типом эмоциональности, различий все же гораздо больше. Польская культура, обусловленная историческими и политическими событиями, прежде всего, была ориентирована на показ обязательств личности по отношению к родине, народу, обществу. Ведь почти двести лет у поляков не было свободного государства. В то же время россияне никогда не теряли государственности и субъективности [60].
Избиения в Варшаве и Москве. Авторитетное польское издание «Жечпосполита», комментируя реакцию президента России В. Путина на инцидент с нападением на российских подростков в Варшаве, считает, что ее следует расценивать как очередной шаг с целью усугубления напряженности в польско–российских отношениях. Международный обозреватель газеты Славомир Поповский отмечает, что инцидент, связанный с разбойным нападением на детей российских дипломатов и сопровождавшего их молодого казаха неожиданно кроме уголовного приобрел дополнительный, политический смысл. Он называет инцидент подвернувшимся предлогом напомнить о вражеском отношении к Польше и ее политике, а также в очередной раз упрекнуть поляков в якобы присущей им русофобии [56].
Вторит своему коллеге и Леопольд Унгер. Он заявляет, что хулиганский эпизод в Варшаве был раздут Путиным не из заботы о детях. По мнению журналиста, Путин ищет параметры новой российской идентичности, а при отсутствии других высоких критериев, например, демократии или толерантности, Путин хочет опереть эту идентичность на российском национализме, имперском, царско–советском по форме и национальным по содержанию. А такому национализму нужен враг, вокруг которого можно было бы мобилизовать патриотические массы [123]
Как известно, реакцией на нападения на граждан России в Варшаве стали нападения в Москве на трех граждан Польши (двух дипломатов и журналиста), которые также были избиты неизвестными в начале августа 2005 г. Польская журналистка Малгожата Ноцунь не хочет усматривать во всем заговор спецслужб: может быть, поляков избили российские националисты, может быть, действительно, среди части российского общества усиливаются антипольские настроения. Журналистка делает вывод, что при таком ухудшении отношений более всего нужен диалог, хотя теперь он будет очень труден, но он необходим [90].
Газ. Одной из важнейших проблем, определяющих отношение поляков к России, является ситуация с экспортом и транзитом российского газа по территории Польши. В 1996 г. Польша подписала с Россией многолетний контракт на поставки газа. Некоторые польские политики поспешили заявить, он несет в себе серьезные экономические, политические и экологические угрозы.
В 2000 г. россияне предложили провести второй маршрут газопровода через Польшу в обход Украины. Одной из причин этого был тот факт, что Украина крала российский газ, идущий по ее территории. Поляков эта ситуация возмутила в силу солидарности с Украиной. Мачей Висьнёвский описывает официальную позицию польского руководства: «Независимость Украины является ключевым элементом стабилизации нашего региона Европы и гарантией твердости порядка, сформировавшегося после распада Советского Союза. Никто не знает этого лучше поляков» [33]. В 2001 г. правительство Польши проталкивало контракт с норвежцами на поставки газа. В 2004 г. на какое–то время в одной из труб польского газопровода на 25% упало давление, потому что россияне закрыли кран для задолжавших им белорусов. Это послужило очередным поводом предположить, что русские заберут у поляков весь газ при первой же возможности. Премьер–министр Лешек Миллер заявил, что Россия не является надежным поставщиком газа.
Катынь. Незалеченной раной прошлого остаётся проблема Катыни. Там и в других местах казни погибло более 20 тысяч поляков. Сотрудники НКВД убивали их выстрелом из пистолета в затылок. Однако, по свидетельству Леха Мажевского, в польских СМИ замалчивается тема резни, которая произошла несколькими годами позже в Волыни и в восточной Галиции. От рук УПА тогда погибло около 200 тысяч поляков. Жертвы молили, чтобы их убили выстрелом в затылок, не зная, что именно так погибал ранее цвет польской интеллигенции. На юго–восточных землях тогдашней Речи Посполитой люди погибали в страшных мучениях. Единственной их виной было то, что они родились поляками. Это был подлинный геноцид, а может даже и его квалифицированное проявление с учетом поистине гайдамацкой жестокости украинских преступников [76].
Бронислав Лаговский замечая манеру польских журналистов и политиков называть Катынь геноцидом и требовать от россиян согласиться с этим, пытается разъяснить тонкости терминологии. Он подчеркивает, что Катынь не была геноцидом: не надо все массовые убийства возводить в ранг геноцида. Катынь была военным преступлением, а военное преступление не является геноцидом. Ричард Пайпс, выдающийся знаток России, человек из команды советников президента Рональда Рейгана, относящийся к России скорее негативно, в интервью польским журналистам заявил, что Катынское преступление, заслуживающее самого решительного осуждения, все же нельзя подогнать под критерии геноцида [71]. Об этом же говорит и Кшиштоф Теодор Теплиц: «Все европейские авторитеты в области права ставят под сомнение определение «геноцид» в случае Катыни, предлагая формулировку «военное преступление» [120].
Лех Мажевский приходит к выводу о том, что реанимация проблемы признания катынского преступления геноцидом, упорное настаивание на том, что в 1945 г. одна оккупация Польши сменилась другой, имеет только одну цель – сохранение состояния перманентного конфликта с Россией. Главным теоретиком этого перманентного конфликта является профессор Анджей Новак из Ягеллонского университета, по мнению которого, если историческое направление польской политики не решит проблему Катыни, не добьется признания ее символом одного из двух самых крупных преступлений XX века – преступлением коммунизма – поляки не только предадут память об убитых на Востоке, но и упустят шанс на получение достойного и стабильного места Польши в Европе, рядом с Россией. Увековечение катынского преступления и мученичества поляков в 1939–1941 гг. используется в этой борьбе чисто инструментально, в качестве эффективного орудия борьбы с Москвой, борьбы главной целью которой является ее успешное завершение. Таким образом, фактически речь идет о перестройке геополитической конструкции Востока с тем, чтобы вернуть Польше статус державы времен правления династии Ягеллонов [77].
4 ноября. Польский журналист Вацлав Радзинович размышляет о новом российском государственном празднике, отмечаемом 4 ноября – дне национального единства, приуроченном к дате изгнания поляков из Кремля в 1612 г. Так, Лех Качиньский в своем интервью для московской «Новой Газеты» заявил, что выбор именно этой даты в качестве общегосударственного праздника «нас удивляет». Он напомнил, что Россия с тем же успехом могла бы выбрать день изгнания из Москвы Наполеона, разгром гитлеровских захватчиков под своей столицей, победу под Сталинградом, или хотя бы их триумф на Куликовом поле в XIV в.
Журналист называет этот праздник подменой: на самом деле 4 ноября не имеет никакого отношения к российско–польским взаимоотношениям. Скорее это попытка создать праздник–протез. И он был придуман Кремлем, а парламентом утвержден, прежде всего, для того, чтобы заменить празднующуюся с 20–х гг. прошлого столетия годовщину большевистского переворота – любимый праздник советского народа, а в наши дни и российского. Со времен Бориса Ельцина он стал носить забавное наименование – День Примирения и Согласия – и вплоть до прошлого года считался выходным днем. С красной датой 7 ноября нынешние российские власти очень хотели расстаться еще и потому, что с одной стороны, этот праздник частенько использовали коммунисты. А с другой – Русская православная церковь давно настаивала на прекращения традиции отдания почестей перевороту, одной из целей которого было искоренение религии. Так получилось, что самой подходящей датой оказался день 4 ноября. В православной традиции – это день Казанской Божьей Матери, и именно ее икона, принесенная в Москву народным ополчением, созданным в Нижнем Новгороде купцом Кузьмой Мининым, помогла в этот день 1612 г. изгнать из Кремля польский гарнизон.
Сейчас русская Церковь рассматривает возможность канонизации Ивана Сусанина. Историки рьяно взялись за исследования всего, что хоть как–то касается этого костромского крестьянина, который, нанявшись в проводники к отряду поляков, завел неприятеля в непролазные леса, где они и потонули в болотах. Накануне праздника россияне снова услышат рассказы о «панах», опустошавших их страну. Поляки же, мнению журналиста, скорее всего, отреагирует на этот новый праздник гневом и эмоциональными репликами [104]. Глава МИД Польши Стефан Меллер говоря о новом празднике в России – 4 ноября, заявил, что ему не понятно, почему в XXI веке девизом праздника делают события начала XVII века, причем такие неоднозначные. В том же веке в Польшу вторглись шведы. Они заняли практически всю страну. Но все это в прошлом [88].
Однако господин министр не упомянул о том, что в начале сентября 2005г. с великой помпой в Польше отмечалось 85–летие «чуда на Висле» – победы над частями Красной Армии под Варшавой в 1920 г. Власти решили устроить для соотечественников «историческую массовку» – показать, как гордые шляхтичи громили большевиков. Правда, с амуницией у организаторов возникли проблемы, поэтому «большевики» наступали с «калашниковыми» в руках и в гимнастерках образца 1943 г. Главной целью режиссеров этого действа было воссоздать «беспрецедентный дух польского патриотизма». А несколькими днями ранее в Кракове прошло другое шоу – уже по случаю четырехсотлетия занятия поляками Москвы. Маскарад закончился семинаром, на котором вполне серьезно обсуждали, какой была бы сегодня Польша, если бы поляков не выбили из Кремля. Говорили и о России: дескать, ей не пришлось бы переживать тяжелые времена Петра Великого, Сталина, а может, не нужны были бы и Горбачев с Ельциным, покорись она 400 лет назад полякам. Однако бывший польский президент и лидер «Солидарности» Лех Валенса предостерег сограждан от антироссийской истерии, правда весьма любопытным образом, заявив, что все государства нуждаются в России, поскольку у нее огромные ресурсы [29].
Вторая мировая война. Поляков задевает то, что про них забывают, когда идет речь об освобождении планеты от фашизма. Празднование 60–й годовщины победы над фашизмом в Москве с участием лидеров многих стран мира вызвало особенно «живую» реакцию. Так, Марек Островский озвучивает идею о том, что Россия не была единственной победительницей в той войне, а следовательно ее право на проведение главных праздничных мероприятий спорно, хотя все бывшие союзники и теперешние партнеры Польши приняли приглашение на празднования в Москву [92].
Сначала поляки решали принимать ли приглашение России на праздник или нет. (На трибуну почетных гостей россияне пригласили Войцеха Ярузельского и, по мнению журналиста Доминика Здорта, это сделали лишь затем, «чтобы дать щелчок по носу непокорному соседу, с полным осознанием того, что Ярузельский является символом советского господства над Польшей») [55].
Кшиштоф Пилавский пытается осмыслить предысторию сложившейся ситуации. Он замечает, что годовщину освобождения очередных польских населенных пунктов Советской Армией поляки переименовали в годовщину порабощения. Памятник маршалу Ивану Коневу, который спас Краков от разрушения, отправили в Россию. В 1945 г. россияне и поляки устанавливали флаги над поверженным Берлином. 60 лет спустя после этого Москва имеет значительно лучшие отношения с Берлином, нежели с Варшавой [94].
Лех Мажевский замечает, что для поляков Вторая мировая война состоит как бы из двух отдельных конфликтов – с Германией и с Советским Союзом. Упорное настаивание на том, что в 1945 г. одна оккупация Польши сменилась другой, преследует только одну цель – сохранение состояния перманентного конфликта с Москвой. Польско–советский конфликт, который начался 17 сентября 1939 г. и фактически продолжается до сих пор. Представители лагеря «Солидарности» воспринимают Россию как правопреемницу СССР и как многовекового конкурент в борьбе за гегемонию на Востоке. По мнению журналиста, корни конфликта – в способе окончания Второй мировой войны: помимо того, что Варшава оказалась в советской зоне влияния, появился еще один фактор – сопротивление навязанной коммунистической общественно–экономической модели. Однако окончательная декоммунизация Польши завершилась вступлением в силу в 1988–1989 гг. целого ряда законов, принятых правительством М. Раковского, а последний российский – уже даже не советский – солдат покинул Польшу осенью 1993 г. С этого момента нет ни одной рациональной предпосылки для антагонизма между Варшавой и Москвой.
Петр Кунцевич, сравнивает гитлеровскую оккупацию со смертью, а советскую – с жизнью, правда, жизнью в тюрьме, но все же жизнью. По его мнению, после Ялтинской конференции Польша получила оптимальные границы, революцию в просвещении, ликвидацию безграмотности, электрификацию и, наконец, достойный социальный статус для крестьян и рабочих [69]. Дариуш Шимчиха отмечает, что Польша создает проблему признания очевидного факта, что именно Советский Союз внес самый большой вклад в победу над фашизмом [132, 45]. Я. Прушиньский, профессор Института юридических наук ПАН, специалист в области охраны культурного наследия, высказывает мысль о том, что одной из целей русских властей со времен разделов Польши был захват всего, что имело какую–либо ценность, в том числе произведений искусства и изделий художественного ремесла. Не была исключением и «непобедимая Красная Армия», которая в 1944 г. не остановилась под Варшавой. Ученый заявляет, что «освобождению» польских земель, а также территорий, переданных Польше на основании потсдамских решений держав–победительниц, сопутствовал грабеж всего, что имело материальную ценность, в том числе произведений искусства [103].
Еще один характерный жест, характеризующий настроения определенных кругов польской общественности, описывает Томаш Роговский. В 2005 г. власти польского города Устки решили окончательно порвать с годовщиной освобождения города, поскольку в городском совете возобладало мнение, будто бы не было никакого освобождения, а было занятие Красной Армией немецкого Штольпмюнде, обернувшееся преступлениями против миролюбивых местных жителей. Вместо этого решили начать празднование годовщины предоставления Устке статуса города. Журналист описывает случившееся как «порыв антирусского безумства», в результате которого власть предержащие в Устке решили почтить указ, подписанный Адольфом Гитлером (или Германом Герингом, являвшимся в 1935 г. премьер–министром Пруссии). Люди предпочли бы отдавать почести Гитлеру, нежели признать, что что–то хорошее могло когда–либо прийти с востока [107].
Генерал Войцех Ярузельский (который для многих поляков символизирует зависимость Польши от России) выказывает свою озабоченность сложившейся ситуацией: «Через Польшу во время Второй мировой войны прошли четыре советских фронта, несколько миллионов человек, 600 тысяч здесь погибли. Когда заходил разговор с россиянами, они всегда говорили: мы освобождали Польшу. Это повторяли их родители, жены, дети, внуки, сегодня – правнуки. Сказать им сегодня об их действиях у нас, что это была «оккупация» – значит вызвать у них противодействие, отторжение. Они слышат: разрушен памятник освободителю Кракова маршалу Коневу, где–то другой памятник – и мы теряем огромный капитал. Это миллионы людей, которые по природе вещей были дружественно в отношении нас настроены, им казалось, что они нас освобождали. И, независимо от того, как мы это воспринимаем, – освободили. Наши Западные земли также являются плодом этой победы» [84].
Возможно, того не желая, генералу вторит Бартоломей Сенкевич – «Русские будут крайне решительно реагировать на любую попытку поставить под сомнение их видение истории Второй мировой войны» [114] – пишет категорично настроенный журналист. Более лояльно настроенный по отношению к России Кшиштоф Пилявский считает обидным для россиян поведение тех политиков, историков и публицистов в Польше, которые не принимают к сведению факта смерти сотен тысяч красноармейцев на польских землях, спасения Кракова, Ченстоховы с Ясной горой, Сандомира [95].
Ежи Урбан, проанализировав 18 свежеизданных польских учебников истории, пришел к выводу, что хотя в польских школах XXI века не говорят ученикам, что война Польши с Гитлером в 1939 г. была ошибкой, однако, анализ польско–советских отношений показывает, что учебники учат именно этому. Все учебники проводят аналогии между фашистской и советской «оккупацией». Таким образом, негативное восприятие всего советского и российского закладывается в сознание молодых поляков, что, безусловно, еще более усилит взаимное непонимание в будущем и затруднит налаживание нормальных партнерских отношений между двумя странами [124]
Перспективы. В статье «Вымирающая Россия», Ян Винецкий, ссылаясь на статистические данные, высказывает уверенность в том, что к концу XXI в. Россия будет бедным, среднего размера государством с численностью населения, не намного превышающей современную численность населения Польши. И, будучи бедной и малолюдной, она не будет создавать Польше никаких проблем. Основными причинами грядущего упадка России журналист видит в прогрессирующем демографическом кризисе, пьянстве, в неспособности принять достижения цивилизации и зависимости населения страны от прихотей своего правителя.
По мнению Винецкого, существует два сценария развития России: либо Россия начнет постепенно приближаться к образцам и стандартам западной цивилизации и русские начнут превращаться в настоящих граждан, либо Россия не адаптируется и русские в XXII веке просто вымрут [32].
Можно с большой степенью уверенности утверждать, что тот, кто знает точку зрения партнера по диалогу культур, уже не ограничится стереотипами восприятия, по крайней мере, скорректирует свою позицию. Российско–польским отношениям есть к чему стремиться, и обе страны считают развитие этих отношений задачей если и не первостепенной важности, то стратегического значения – точно.
Статью хочется завершить словами А. Квасневского, высказанными в 2001 г. и воплощающими надежды обеих стран: «… В будущее надо, прежде всего, взять уверенность в том, что мы – народы с большим достоянием, которые занимают важное место в Европе и мире. У нас позади история общей борьбы против фашизма, прекрасные связи людей культуры, освященные такими именами, как Мицкевич и Пушкин. Нам под силу, чтобы польско–российские отношения были примером того, как можно преодолевать даже сложное прошлое во имя будущего, которое мы хотим обеспечить себе и нашим детям» [46].



Последнее изменение: Среда, 24 Октябрь 2018, 17:05