Глава 2. РЕЧЕВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
А.А.Леонтьев

<...>Нам предстоит конкретизовать то пониманию деятельности, которое свойственно советской психологической школе Л.С.Выготского, применительно к речи (речевой деятельности).
Если видеть сущность деятельности в опредмечивании видовых свойств и способностей общественного человека («особых человеческих сущностных сил») в «предметах природы» <...>, то к числу последних, в которых выступают в опредмеченном виде эти «сущностные силы», следует причислять и язык. Поэтому даже если брать язык в его предметном бытии как общественное явление, он есть единство двух сторон. С одной стороны, он есть продукт специфической, адекватной ему деятельности; он – то, в чем эта деятельность опредмечивается. Точнее было бы сказать, что в языке как общественном достоянии, как элементе общественно-исторического опыта, опредмечиваются развивающиеся в индивидуальном порядке (хотя и под воздействием общества) и непосредственно испытывающие на себе воздействие социальной среды речевые умения отдельных носителей языка. С другой стороны, он есть объективная основа речевой деятельности индивида.
Индивид, во-первых, сталкивается с языком в его предметном бытии, усваивая язык: язык для него выступает как некоторая внешняя норма, к которой он должен приноравливаться и в последовательном приближении к которой (в меру психофизиологических возможностей ребенка на каждом этапе) и заключается смысл развития детской речи. Усвоение языка есть <...> превращение его из предметной формы в форму деятельности и затем – формирование соответствующих умений, соответствующей (речевой) способности. Особенно ясно этот процесс виден при усвоении неродного языка. Во-вторых, он постоянно ориентируется на систему и норму речи и в самом процессе речи, контролируя тем самым понимаемость, информативность, выразительность, вообще коммуникативность своей речи. В этой двусторонности языка, в его двоякой соотнесенности с речевыми процессами лежит, по-видимому, ключ к проблеме эволюции языка.
Маркс, говоря, что язык «имеет чувственную природу», тем самым отнюдь не утверждает, как это нередко считается, что язык есть явление материальное. Напомним первый тезис о Фейербахе: «Главный недостаток всего предшествующего материализма... заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно». Ср. также в «Немецкой идеологии» критику Марксом Фейербаха на то, что тог рассматривает человека лишь как «чувственным предмет», а не как «чувственную деятельность» и «никогда не достигает понимания чувственного мира как совокупной, живой, чувственной деятельности составляющих его индивидов». Таким образом, ключ к пониманию места языка в жизни и деятельности общественного человека лежит в марксовой идее «чувственной деятельности», адекватной объективным свойствам языка как предмета, в трактовке языка не только как закономерного звена системы фиксированных отношении индивида к реальной внечеловеческой и человеческой (общественной) действительности (таков обычный философский подход к языку), но и как средства, орудии активной познавательной и продуктивной деятельности человека в этой действительности,
Возникает вопрос, какая именно деятельность адекватна свойствам языка как предмета, для какой деятельности он является «материалом». По-видимому, это, с одной стороны, деятельность познания, т. е. прежде всего такая деятельность, которая заключается в «распредмечивании» действительности при помощи языка (поскольку мы понимаем под познанием расширение круга знаний и умений индивида) или в решении с помощью языки же познавательных задач, выдвигаемых ходом общественной практики (поскольку мы имеем в виду расширение фонда знании и умении общества в целом). С другой – это деятельность общения, комммуиикативная деятельности.
Под деятельностью общения не следует понимать простую передачу от одного индивида к другому некоторой информации. Коммуникация есть не только и не столько взаимодействие людей в обществе, сколько – прежде всего – взаимодействие людей как членов общества, как “общественных индивидов”. Применительно к первобытному человеческому коллективу можно сформулировать эту мысль так: речь есть не столько общение во время труда, сколько общение для труда. Одним словом, речь не «прилагается» к жизни и совместной деятельности общества, социальной группы, а является одним из средств, конституирующих эту деятельность. Речь по существу своему – не дело индивида, не дело изолированного носителя языка: это прежде всего внутренняя активность общества, осуществляемая им через отдельных носителей языка или, точнее, при их помощи. Другой вопрос, что речь может использоваться индивидом, так сказать, в несобственных функциях.
В чем же се основная функциональная нагрузка, в чем социальный смысл коммуникации? В том, что она обеспечивает любую другую деятельность, имея непосредственной целью либо овладение этой деятельностью («распредмечивание»), либо планирование этой деятельности, либо координацию ее. Это может быть непосредственное соотнесение действий членов производственного коллектива, выработка для них общих целей и общих средств. <...> Это может быть обмен информацией (скажем, в ходе научной дискуссии), необходимый для того, чтобы теоретическая деятельность ученого была опосредована обществом, чтобы он был на уровне науки и отвечал на запросы общества и т. д. (Ср.: «Мое всеобщее сознание есть лишь теоретическая форма того, живой формой чего является реальная коллективность» [К. Маркс).
Возвращаясь к деятельности познания, следует отметить, что это – не пассивное восприятие внешних свойств предметов и явлений действительности и даже не просто «проекция» на них индивидуально значимых, усвоенных в индивидуальном опыте функциональных характеристик (примерно так дело обстоит только у животных). Это – специфическое взаимодействие человека как субъекта познания и объективной действительности как его объекта при помощи языка. Специфика этого взаимодействия в первую очередь в том, что язык выступает как система общезначимых форм и способов вещественно-предметного выражения идеальных явлений. Язык обеспечивает возможность для символа или знака «быть непосредственным телом идеального образа внешней вещи». В этом смысле он служит своего рода «мостиком», связывающим опыт общества, человеческого коллектива, и деятельность, в том числе опыт индивида – члена этого коллектива, и представляет собой явление идеально-материальное (идеальное в своем виртуальном аспекте,, как часть общественно-исторического опыта, идеально-материальное в своем актуальном аспекте, т.е. для каждого отдельного индивида, как способ, орудие отражения действительности в идеальной форме). Именно такое понимание явствует из известной формулы «язык есть практическое действительное сознание».
Как вскользь уже отмечалось, соотношение деятельности общения и деятельности познания представляет чрезвычайно важную проблему, по существу центральную не только для философской и психологической, по и для лингвистической трактовки языка и речевой деятельности. Основной, важнейшей отличительной чертой, отделяющей речевую деятельность от других, нечеловеческих или не специфически человеческих видов коммуникации и в то же время охватывающей все варианты ее реализации, будет то, что Л.С.Выготский назвал «единством общения и обобщения». Напомним его высказывания по этому поводу: «Общение, не опосредствованное речью или другой какой-либо системой знаков или средств общения, как оно наблюдается в животном мире, делает возможным только общение самого примитивного типа и в самых ограниченных размерах. В сущности, это общение, с помощью выразительных движений, не заслуживает даже названия общения, а скорее должно быть названо заражением. Испуганный гусак, видящий опасность и криком поднимающий всю стаю, не столько сообщает ей о том, что он видел, а скорее заражает ее своим испугом.
Общение, основанное на разумном понимании и на намеренной передаче мысли и переживаний, непременно требует известной системы средств... Для того чтобы передать какое-либо переживание или содержание сознания другому человеку, нет другого пути, кроме отнесения передаваемого содержания к известному классу, к известной группе явлений, а это... непременно требует обобщения... Таким образом, высшие присущие человеку формы психологического общения возможны только благодаря тому, что человек с помощью мышления обобщенно отражает действительность».
Единство общения и обобщения осуществляется в знаке. В сущности, речевая деятельность есть частный случай знаковой деятельности, как язык есть одна из знаковых систем; но важно подчеркнуть, что это не просто знаковая система sui generis, а первичная знаковая система. Точно так же речевая деятельность является основным видом знаковой деятельности, логически и генетически предшествуя остальным ее видам.
Речь может занимать в системе деятельности различное место. Она может выступать как орудие планирования речевых или неречевых действий, соответствуя, таким образом, первой фазе интеллектуального акта – фазе ориентировки и планирования. В этих двух случаях характер планирования совершенно различен. В первом случае это программирование речевого высказывания, по-видимому [Жинкин, А.А.Леонтьев], в неречевом субъективном коде. Во втором случае это именно формулирование плана действий в речевой форме. Эти две функции речи в планировании деятельности нельзя смешивать, как это часто делается. Видимо, в подобном смешении играет значительную роль то, что оба вида планирования нередко называются одинаково «внутренней речью». (Можно  предложить различать «внутреннюю речь», «внутреннее программирование» и «внутренее программирование».
Речь может выступать и третьей фазе интеллектуального акта – именно, как орудие контроля, орудие сопоставления полученного результата с намеченной целью. Это обычно происходит в тех случаях, когда акт деятельности достаточно сложен, например, когда он имеет целиком или почти целиком теоретический характер (как это нередко бывает, скажем, в деятельности ученого). Однако основное место, занимаемое речью в деятельности, соответствует второй фазе интеллектуального акта. Это речь как действие, речь как коррелат фазы исполнения намеренного плана.
<...>Словосочетание «речевая деятельность», строго говоря, не терминологично,. Речевая деятельность, в психологическом смысле этого слова, имеет место лишь в тех, сравнительно редких, случаях, когда целью деятельности является само порождение речевого высказывания, когда речь, так сказать, самоценна. Очевидно, что эти случаи в основном связаны с процессом обучения второму языку. Что же касается собственно коммуникативного употребления речи, то в этом случае она почти всегда предполагает известную неречевую цель. Высказывание, как правило, появляется для чего-то. Мы говорим, чтобы достичь какого-то результата. Иными словами, речь включается как составная часть в деятельность более высокого порядка. Например, я прошу у соседа по столу передать мне кусок хлеба. Акт деятельности явно не завершен: моя потребность будет удовлетворена лишь в том случае, если сосед действительно передаст мне хлеб. Тот же в принципе результат может быть достигнут и неречевым путем (я встал и достал кусок хлеба сам). Таким образом, чаще всего термин «речевая деятельность» некорректен. Речь – это обычно не замкнутый акт деятельности, а лишь совокупность речевых действий, имеющих собственную промежуточную цель, подчиненную цели деятельности как таково.
Однако эта совокупность тоже организована определенным образом, она не представляет собой линейной цепи действий, последовательно осуществляемых на основании некоторой априорной программы или эвристической информации. Организация этой совокупности, которую мы и называем здесь речевой деятельностью и которая в типичном частном случаи сводится к отдельному речевому действию, как и организация любого действия, входящего как составная часть в деятельностный акт, и некоторых существенных чертах подобна организации дея-тельностного акта в целом – постольку, поскольку мы под действиями понимаем «относительно самостоятельные процессы, подчиненные сознательной цели» [А. Н.Леонтьев, Д. Ю.Панов]. Во всяком случае речевое действие предполагает постановку цели (хотя и подчиненной общей цели деятельности), планирование и осуществление плана (в данном случае внутренней программы), наконец, сопоставление цели и результата, т. е. является разновидностью интеллектуального акта. Будучи психологически действием, речевое действие должно обладать и всеми характеристиками, присущими любому действию. Очевидно, что оно характеризуется собственной целью или задачей. <...> Речевое действие определяется общей структурой деятельности и тем местом, которое оно занимает в деятельности вообще и по отношению к другим речевым действиям – в частности. В этом отношении особенно интересно было бы иметь точные данные о различных типах взаимодействия речевых действий внутри неречевой деятельности, например, о функциональных типах диалога. <...>Наконец, речевое действие, как и любое действие, представляет собой своего рода взаимодействие общих характеристик деятельности и конкретных условий и обстоятельств ее осуществления. Это взаимодействие отражается уже в самом появлении речевого действия, но особенно ясно оно в связи с тем, что одно и то же в психологическом отношении речевое действие может осуществляться на базе различных речевых операций.
Какова наиболее общая операционная структура речевого действия? Оно включает в себя, во-первых, звено ориентировки. <...> В различных видах речевых действий эта ориентировочная основа может быть различной. К сожалению, вопрос этот совершенно не исследован. Но очевидно, что даже в одной и той же коммуникативной ситуации (например, если мы описываем какие-то события, происходящие перед нашими глазами) возможны различные типы ориентировки, которая будет одной, если ребенок рассказывает маме о том, что видит в окно, и совсем другой, если радиокомментатор излагает то, что происходит на футбольном поле. Характер ориентировки, по всей видимости, зависит прежде всего от места речевого действия в общей системе деятельности. Умения, связанные с ориентировочной основой действия, так же могут быть сформированы, как и любые другие умения, и являются плодом процесса иптериоризации.
Далее речевое действие включает в себя звено планирования, пли программирования. Как ужо отмечалось, программа речевого действия существует обычно в неязыковом, вернее, несобственно языковом (лишь сложившемся на языковой основе) коде. Н.И.Жинкин называет его «предметно-изобразительным» или «кодом образов и схем». С психологической стороны, вероятно, было бы уместно соотнести этот код с вторичными образами или «образами-мыслями». Вообще этот код, насколько можно судить, близок к кодам, используемым мышлением. Ср. у А.Эйнштейна: «Слова, или язык, как они пишутся или произносятся, не играют никакой роли в моем механизме мышления. Психические реальности, служащие элементами мышления, – это некоторые знаки или более или менее ясные образы, которые могут быть «по желанию» воспроизведены и комбинированы. Конечно, имеется некоторая связь между этими элементами и соответствующими логическими понятиями... Обычные и общепринятые слова с трудом подбираются лишь на следующей стадии...».
«Образы-мысли» – это лишь внешняя оболочка элементов программы. Но, по-видимому, кроме того, в чем закрепляется основное содержание будущего высказывания, должно быть и то, что закрепляется, т. е. мы должны поставить вопрос о психологической природе самого этого содержания. Следует думать, что программа имеет смысловую природу (в понимании смысла психологами школы Выготского).
Далее от программы мы переходим к ее реализации в языковом коде. Здесь мы имеем ряд механизмов, в совокупности обеспечивающих такую реализацию. Это механизмы: а) выбора слов, б) перехода от программы к ее реализации, в) грамматического прогнозирования, г) перебора и сопоставления синтаксических вариантов, д) закрепления и воспроизведения грамматических «обязательств».
Параллельно с реализацией программы идет моторное программирование высказывания, за которым следует его реализация.


Последнее изменение: Среда, 24 Октябрь 2018, 17:05